Воспоминания

Четыре героя SCENT рассказывают о своих самых ярких воспоминаниях, связанных с ароматами, — и о том, как благодаря одной знакомой ноте можно мгновенно вернуться в моменты прошлого.

Фото: ГЛЕБ ЛЕОНОВ

МИХАИЛ БАРЫШНИКОВ
Основатель ювелирного бренда Anima и 72 concept store

Так сложилось, что с ароматами я дружен с самого детства, моя мама всегда имела пару-тройку особенных дефицитных флаконов, бабушка любила пятый номер и даже отец имел в запасе какие-то интересные духи. В общем, недостатка в ольфактивной информации не было никогда и ароматов кругом всегда было в изобилии. Как ни странно, но самое первое переживание, связанное с запахом, относится совсем не к духам и даже совсем не может быть названо кем-либо (кроме меня) хотя бы приятным. Впрочем, наверное, сейчас это можно было бы обозвать концептуальной парфюмерией.

Дело было летом, я был совсем мелкий, мы гуляли с сестрой, околачивались у придомных цветников, которые с неукратимым энтузиазмом разводила одинокая кошатница из первого подъезда нашего многоквартирника. Вокруг цвёл белый шиповник, липы и амурская сирень. Редкие разновидности аквилегий, деревенская мальва, чубушник и ещё много всего того, что нам конечно надо было пустить на букеты мамам. Больше всего нас интересовали декоративные липы и редкая сирень, пахли они невероятно. Удивительное дело, с этим видом я столкнулся вновь лишь двадцать с небольшим лет спустя, в Сочи, где этой сиренью усажено буквально всё побережье. Надо сказать, район Москвы, на который пришлось моё детство, был не самым благополучным, поэтому все цветники самоотверженная садовница охраняла самым отчаянным образом — солидолом и гудроном. Когда мы перелезли за ограждения, которые она самовольно там возвела, мы были с ног до головы в этом вонючем и грязном составе. Запах у этих веществ очень специфический, человеку, не знакомому с ним, его можно описать как «покрытый нутряным жиром перегретый асфальт». Сам по себе он весьма отвратителен, но соседcтво с героически похищенными цветами сделало его совсем иным: великолепным городским букетом. Липа, амурская сирень, немного того самого шиповника, которым в конце 80-х — начале 90-х щедро были покрыты московские дворы, солидол и битум — вот такой рецепт был у счастья. Не уверен, но думаю, с большой долей вероятности эта смесь повлияла на мой вкус и навсегда отбила желание носить простые ароматы. Отдельно предметом моей гордости, конечно, является то, что приключилось это со мной задолго до парфюмерных изысков Рэй Кавакубо, так сильно изменивших массовое представление о духах сейчас. В какой-то степени это было моё личное откровение, и мне даже немного жаль, что тогда я был слишком мал, чтобы понять, насколько это круто. Среди последствий этого приключения можно и нужно назвать возникшую как логическое следствие неприязнь к запаху бензина и стирального порошка, которым нас отмывали, но это уже совсем другая история.


КИРИЛЛ ИВАНОВ
Группа СБПЧ

Так трудно отличить свои настоящие воспоминания от придуманных. Отделить истории родителей, которые уже затвердели в памяти от бесконечного повторения за праздничным столом, от того, что лежит в голове в ящичке «я помню это, как вчера». Это ты помнишь сам или всё было совсем иначе, а ты это себе придумал с чужих слов? С другой стороны — какая в конце концов разница?! Существуют ли вообще так называемые «настоящие воспоминания»? И какой от них толк? Похоже, что всю жизнь мы только и делаем, что перекраиваем воспоминания. Мы всё время ждём наступления будущего, тщательно подменяя в памяти факты прошлого. Для будущего прошлое должно быть удобным.

Мне два года. Я забираюсь на высокие книжные полки и выливаю на себя редкие и дорогие мамины заграничные духи. О том, что они редкие и дорогие, как и всё заграничное в 86-м году, я догадываюсь по масштабу переполоха, который вызывают мои неловкие движения. 

Вряд ли меня манил аромат, скорее форма флакона. Серебряный куб, а сверху круглый набалдашник с вырезом. Пэкмен готовится к трапезе. Позже я узнаю, что духи назывались Ellipse. Стоили половину месячной зарплаты. Я вылил на себя весь флакон, но совсем не помню аромат. Интернет говорит, что духи знамениты «флёром древесных нот, зелени, мха и полевых цветов». А я не помню. Наверняка этот случай как-то повлиял на меня, изменил.

Возможно, теперь я подсознательно выбираю для себя именно такие духи — «с флером древесных нот». Возможно, я запомнил только флакон, а все остальное — чужие воспоминания, которые я принимаю за свои. Но какое это имеет значение. Теперь это моё прошлое. Первый запах, с которым я столкнулся, но совсем его не помню.


СЕРГЕЙ ИЛЬИН
Сценарист проекта «Голос» и креативный продюсер GazLive

Запах театра. Оттаявшие шубы в гардеробе, старомодные духи пожилых театралок, лак для волос, буфетные кофе и коньяк. Это для зрителей. Для меня он пахнет иначе. Раскалённым железом утюгов, нафталином и детством.

Я маленький, мама работает костюмером в старом репертуарном театре на Невском. Я прихожу к ней на работу, меня все треплют по голове и спрашивают, пойду ли я сегодня в зал. Мама работает, мешать не полагается, и я путешествую самостоятельно. Огромная костюмерная, где в три ряда от пола до потолка висят наряды. Те, что на верхней перекладине, мама достаёт специальным длинным шестом с крючком на конце. Мне шест трогать нельзя — не удержу. Я протискиваюсь между рядами вешалок и залезаю в самую середину огромного костюмного дерева. Сверху, справа, слева, везде — платья, сюртуки, камзолы, рубашки и жилеты. Многие старше меня в несколько раз, некоторые старше и мамы — они служат в этом театре десятки лет и на их бирках внутри затёрты старые фамилии актёров, что их носили. Сильно пахнет нафталином и ещё чем-то таким. Не знаю чем. Театром. Моим театром.

Куда дальше? Конечно же — к тёте Алле, в реквизиторскую. Пока никого нет, мне разрешают помахать шпагой, напялить шлем космонавта, потрогать пистолет-пугач. Из него тётя Алла стреляет за сценой, пока актёры размахивают бутафорией. Запах оружейной смазки, старины какой-то. Долго тут нельзя, будут ругаться.

Захожу к гримерам. От них на весь коридор резко пахнет нагретыми шипцами и подпалёным париком. Здесь меня иногда стрижёт мамина подруга Маша. Стричься мне не нравится — очень долго и нудно — поэтому я робко машу рукой от входа и сразу скрываюсь.

Рядом с гримёрами фурчит советский аппарат с газировкой и сиропами. Он ещё вовсю работает и может облить тебя водой, как в комедиях про Шурика. Тем более что сам Шурик тоже здесь — легендарный Демьяненко в антракте заходит в костюмерную поменять жилет. Он со всеми на «вы», даже со мной. Жалуется как равному, что реквизиторы сделали слишком длинную трость, выходит неэлегантно. Я киваю. От трости — сильный запах нового лака, от дяди Шурика — импортного одеколона. Демьяненко застёгивает жилет и весело спрашивает, буду ли я актёром когда вырасту.

На следующей неделе я впервые в жизни сыграю в спектакле. Только один раз, в учебном порядке, только для своих. Театр современный, вербатим, сторителлинг, вот это всё. У нас не будет жилетов и камзолов, жжёных париков и лакированных локонов. Даже парфюма на нас не будет — потому что много работаем телом и вплотную. У этого театра, у этого спектакля, у этого времени совсем другие правила и совсем другие ароматы. Но когда приходят люди, садятся в зал и гаснет свет — я чувствую тот же запах. Как и двадцать лет назад, в большой костюмерной старого театра — пахнет счастьем. 


ВОВА АВЕРЬЯНОВ
Таможенный работник

Когда я был моложе, а жизнь была проще — то есть года три с половиной, четыре назад — я отправился с товарищами в роуд-трип по Европе. Стоит отметить,что вообще-то нам надо было просто перегнать машину из Португалии в Германию. Но в таком возрасте даже это становится настоящим приключением на пять стран и восемь городов. Кажется, что иначе, когда тебе немного за двадцать, нельзя.

Мы начали в Португалии, с Кашкайша и Лиссабона. Я отдыхал там с родителями и уже оттуда отправился с друзьями гонять по Европе. Прибрежные города — это океан и такой очень солёный резкий воздух. Его разрезают запахи рыбы и морепродуктов, доносящиеся из порта, с рынков и небольших ресторанов, которыми усыпаны города Португалии. И конечно, зелёное вино — терпкое, освежающее, как глоток холодной воды.

Но на фоне всего этого выделяется один, самый главный запах, который ассоциируется у меня с Португалией, — запах хвои. Когда наше путешествие только началось, мы петляли по дорогам, бегущим сквозь португальские леса. Мы гнали в окружении сосен, устремившихся в небо. Я опустил стекло, и машину заполнил мягкий запах хвои вперемешку с эвкалиптом — бальзам «Звёздочка», не иначе. Аромат хвойного масла с тех пор для меня — лекарство от всего.

У нас толком не было маршрута. Нет, конечно, мы должны были рано или поздно пригнать машину в Германию, но в этом возрасте тебя ничто особо не обременяет — можно остановиться, если захотелось, провести день в маленьком городке или просто задержаться у красивого пейзажа. Одной из таких остановок стал Прованс с его лавандовыми полями. Представьте фиолетовый океан, убегающий куда-то вдаль, скрывающийся за горизонтом; а в воздухе — оглушающий запах лаванды. Он собьёт с ног даже самого подготовленного путешественника, искушённого впечатлениями. Для меня это очень личное, очень важное воспоминание — как машина останавливается, ты выбегаешь к полю, рвёшь эту лаванду и погружаешься в её аромат. Он охватывает тебя всего, словно пьянит.

У других стран, где мы останавливались, были свои ароматы. Например, Германия — запах пива и свежеприготовленной рульки. Бельгия — аромат ликёров и шоколада. Но ни то, ни другое не сравнится с португальской хвоей и прованской лавандой. Она успокаивает меня, и я не представляю себя без этого аромата.

Эта поездка была свободной. Это была та беззаботная, лёгкая жизнь, когда настоящие проблемы и трудности ещё впереди. Когда всё, что нужно для счастья, — это бескрайнее поле лаванды. 

Похожие статьи